Откуда публицист 150 лет назад знал про meduza.io и Ко?!
Начал читать книгу Юрия Самарина «Русское балтийское Поморье», изданную в 1869 году. Первые же строки, обращённые к читателю, заставили протереть глаза и встряхнуть головой – это про какую эпоху он пишет, это точно про середину XIX, а не начало XXI века?!
«Всем известно, что русская заграничная пресса приобрела у нас худую, к сожалению, вполне заслуженную славу. И не мудрено. За очень редкими исключениями, во всех руках ею ворочавших (Герцена и Шедо-Феротти без различия) она служила не России, а политическим интересам и учениям, сложившимся вне ея, и частью вовсе ей чуждым, частью положительно ей враждебным. С тех точек зрения, на которых стояли и стоят наши заграничные публицисты, Россия, созданная историею, ничем иным представляться не могла как препятствием, помехою, или мертвым орудием, чем-то в роде громадного тарана, годным только для механического употребления. В первом случае, нужно было повалить или раздробить ее, а во втором, по крайней мере, напоить ее до потери исторического самосознания, чтобы воспользоваться ея силами для неведомых ей целей.
Теперь, замыслы и виды обращенной к России заграничной пропаганды всех колеров и оттенков окончательно выяснились для всех способных видеть, и окончательно отвергнуты всеми способными вразумиться…
На окраинах России, особенно Северозападной и Балтийской, пахнет гарью. В одном месте, недавний пожар не совсем потушен; уголья всё еще тлеют под золою, а уж многие, и в том числе учредители новых порядков, начинают говорить громко, что вся беда не от поджигателей, а от пожарной команды и что нужно поскорее разогнать ее, так как, заливая огонь и срывая горевшия крыши, она кое-где перебила панския зеркала, загрязнила ковры и разметала заборы. В другом месте накопляются горючие материалы и безыменные корреспонденции, рассылаемые оттуда во все иностранные газеты, грозят нам всякими бедствиями. Это те же подметные письма, писанные в России и для России, но перебрасываемые к нам из за границы. Конечно, в этом случае, дерзость нисколько не признак силы, а не более как невольное и не совсем осторожное обнаружение затаенных побуждений, которых многие у нас и не подозревали. Путаться этих угроз было бы смешно; но, с другой стороны, не благоразумно было бы и пренебрегать ими.
Наше положение на окраинах существенно разнится от положения нашего внутри России. Здесь оплошность, ошибка, фальшивая мера, вредят отрицательно, ослабляя нас, но никого не усиливая на наш счет, сдерживая и тормозя естественный ход нашего развития, но всё-таки не изменяя его направления. Нам это не в диковинку и мы, русские, как нибудь оттерпимся, переждем, и уж наверное не воспользуемся ошибкою для увеличения зла. Это даже не мыслимо, потому что у нас нет и быть не может антирусских целей. Не так на окраинах. Там имеются на готове, в полном сборе, силы прямо нам враждебные, с тою именно целью вышколенные, чтоб обращать в наступательное против нас орудие всякую нашу ошибку и пользоваться нам во вред каждою потерянною нами минутою. Там всё, что мы делаем не в попад, или чего не делаем вовсе тогда как следовало бы сделать, приносит нам ущерб прямой, положительный, часто неисправимый…
Клеветы на Россию и на ея правительство, изобретаемые в наших пределах и распускаемые за границею на всех языках, действуют в Европе не одинаково. Во Франции, в Германии и в Англии, оне встречают, не то чтобы полную веру, а полную готовность принять всякий вымысел за правду. Там общественное мнение на столько застарело в своих предубеждениях и так привыкло считать свое враждебное к нам расположение принадлежностью высшей цивилизации, что для него уже нет и вопроса о правде и неправде. Мы давно осуждены и приговорены по всем обвинительным пунктам, прошедшим, настоящим и будущим, так что, кто бы на нас ни доносил или ни жаловался, поляк, немец, черкес или татарин, все наперед оправданы…
С Францией, Англиею и Германиею мы можем спорить, договариваться, входить в соглашения и сделки как держава с державою, но оправдываться перед тамошнею публикою и стараться вразумить ее, значило бы только, без всякой пользы, жертвовать своим достоинством и пускать слова на ветер...»
«Всем известно, что русская заграничная пресса приобрела у нас худую, к сожалению, вполне заслуженную славу. И не мудрено. За очень редкими исключениями, во всех руках ею ворочавших (Герцена и Шедо-Феротти без различия) она служила не России, а политическим интересам и учениям, сложившимся вне ея, и частью вовсе ей чуждым, частью положительно ей враждебным. С тех точек зрения, на которых стояли и стоят наши заграничные публицисты, Россия, созданная историею, ничем иным представляться не могла как препятствием, помехою, или мертвым орудием, чем-то в роде громадного тарана, годным только для механического употребления. В первом случае, нужно было повалить или раздробить ее, а во втором, по крайней мере, напоить ее до потери исторического самосознания, чтобы воспользоваться ея силами для неведомых ей целей.
Теперь, замыслы и виды обращенной к России заграничной пропаганды всех колеров и оттенков окончательно выяснились для всех способных видеть, и окончательно отвергнуты всеми способными вразумиться…
На окраинах России, особенно Северозападной и Балтийской, пахнет гарью. В одном месте, недавний пожар не совсем потушен; уголья всё еще тлеют под золою, а уж многие, и в том числе учредители новых порядков, начинают говорить громко, что вся беда не от поджигателей, а от пожарной команды и что нужно поскорее разогнать ее, так как, заливая огонь и срывая горевшия крыши, она кое-где перебила панския зеркала, загрязнила ковры и разметала заборы. В другом месте накопляются горючие материалы и безыменные корреспонденции, рассылаемые оттуда во все иностранные газеты, грозят нам всякими бедствиями. Это те же подметные письма, писанные в России и для России, но перебрасываемые к нам из за границы. Конечно, в этом случае, дерзость нисколько не признак силы, а не более как невольное и не совсем осторожное обнаружение затаенных побуждений, которых многие у нас и не подозревали. Путаться этих угроз было бы смешно; но, с другой стороны, не благоразумно было бы и пренебрегать ими.
Наше положение на окраинах существенно разнится от положения нашего внутри России. Здесь оплошность, ошибка, фальшивая мера, вредят отрицательно, ослабляя нас, но никого не усиливая на наш счет, сдерживая и тормозя естественный ход нашего развития, но всё-таки не изменяя его направления. Нам это не в диковинку и мы, русские, как нибудь оттерпимся, переждем, и уж наверное не воспользуемся ошибкою для увеличения зла. Это даже не мыслимо, потому что у нас нет и быть не может антирусских целей. Не так на окраинах. Там имеются на готове, в полном сборе, силы прямо нам враждебные, с тою именно целью вышколенные, чтоб обращать в наступательное против нас орудие всякую нашу ошибку и пользоваться нам во вред каждою потерянною нами минутою. Там всё, что мы делаем не в попад, или чего не делаем вовсе тогда как следовало бы сделать, приносит нам ущерб прямой, положительный, часто неисправимый…
Клеветы на Россию и на ея правительство, изобретаемые в наших пределах и распускаемые за границею на всех языках, действуют в Европе не одинаково. Во Франции, в Германии и в Англии, оне встречают, не то чтобы полную веру, а полную готовность принять всякий вымысел за правду. Там общественное мнение на столько застарело в своих предубеждениях и так привыкло считать свое враждебное к нам расположение принадлежностью высшей цивилизации, что для него уже нет и вопроса о правде и неправде. Мы давно осуждены и приговорены по всем обвинительным пунктам, прошедшим, настоящим и будущим, так что, кто бы на нас ни доносил или ни жаловался, поляк, немец, черкес или татарин, все наперед оправданы…
С Францией, Англиею и Германиею мы можем спорить, договариваться, входить в соглашения и сделки как держава с державою, но оправдываться перед тамошнею публикою и стараться вразумить ее, значило бы только, без всякой пользы, жертвовать своим достоинством и пускать слова на ветер...»